Главная arrow Статьи arrow Воины на все времена
Воины на все времена Печать E-mail
Оглавление
Воины на все времена
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7
Страница 8
Страница 9
Страница 10
Страница 11
Страница 12
Страница 13
Страница 14
Страница 15
Страница 16
Страница 17
Страница 18
Страница 19
Страница 20
Страница 21
Страница 22
Страница 23
Страница 24
Страница 25
Страница 26
Страница 27
Страница 28
Страница 29
Страница 30
Страница 31
Страница 32
Страница 33
Страница 34
Страница 35
Страница 36
Страница 37
Страница 38
Страница 39
Страница 40
Страница 41
Страница 42
Страница 43
Страница 44
Страница 45
Страница 46
Страница 47
Страница 48
Страница 49
Страница 50
Страница 51
Страница 52

Исполнительный слой власти - это то социальное зло, на котором сломает себе зубы любой унитарный деспотизм. Профессиональный чиновник - это патологоанатом государственных систем, как никто другой вскрывающий все недостатки их внутренней организации. Чем большую социальную независимость имеет чиновник, тем он более неуязвим как явление. Откуда он вообще взялся? Чиновник возникает как вид социальной реакции на послабление    сословно-профессиональных способов деятельности. Например, пролетарий, переведенный от станка за конторский стол. Или науковед, сменяющий научное творчество на регистрирование чьих-то трудов. Начало этому явлению в России положил еще Петр I, создавший Табель о рангах и приравнявший тем самым гражданских службистов к воинской иерархии. Можно смело утверждать, что XIX век вознес чиновника на пьедестал собственного сословия. Гражданская службистика уже не козыряла безусловностью дворянского происхождения, родовитостью и высоким материальным достатком своего контингента. Так на историческую сцену выступил мещанин. Он успел вполне официально получить свой сословный статус в Дореволюционной России, но революция, естественно, смела его как класс. Но не как явление. В отличие от кмета-милитерия, мещанин еще не успел исторически самоутвердиться. Послереволюционная игра в "новых" и "старых" людей объединила одним понятием и чудом уцелевших дворян и мещан, принявших и не принявших революцию в соотношении «фифти-фифти», и купцов под единым ярмом «пережитка старого мира». Однако пообтертый канцелярщиной чиновник и при диктатуре пролетариата был далек от революционной борьбы. Пролетарская диктатура ему, так же как и милитарию предписывала только одну социально-политическую ориентацию. Теперь же он вполне готов опериться и стать на самостоятельное крыло. Есть все-таки одно обстоятельство, мешающее чиновнику в полной мере почувствовать свою социальную самостоятельность. Он зависим. Он профессионально зависим от других сословий. Чиновник не вырабатывает своего собственного социального продукта, являясь делопроизводящей частью и промышленного производства и сельскохозяйственного труда и науки и культуры и военно-правоохранительной формации и банковско-купеческой олигархии. Эта зависимость не позволяет ему выработать собственную систему духовных ценностей и единых социальных параметров. Как, например, можно поставить в один ряд учетчика свино-товарной фирмы и менеджера процветающей фирмы? Однако тот факт, что чиновник в социальном бытие общества имеет способность горизонтального лавирования куда активнее, чем по сословно-профилирующей вертикали, говорит уже о его неистребимом классовом признаке. И все-таки воинское сословие имеет классовый иммунитет от чиновничьего разлагательства. Делопроизводитель в социально-производственной зоне воинского сословия остается милитарием. Безусловно, есть опасность его постепенного сползания в современное мещанство. Потому, говоря о государственном управлении, о расширении сферы социального применения воина, нельзя упустить из внимания, что кабинетное ремесло способно оказывать на воинскую личность влияние прямо противоположное тому, которое и создает милитария как социальный и исторический тип личности. Нельзя допускать ошибки отнесения кабинетной службы к разряду служебного повышения. Это стимулирует уклонение милитария от своих подлинных социальных задач, поиск «теплого места» и социальный конформизм.

Социал-большевизм как ни пытался, все же не смог удержать на плаву идею "где хуже, там достойней". Его попытки не увенчались успехом вовсе не потому, что сама идея оказалась порочной. Вообще, нужно сказать, нормы большевистской морали во многом созвучны морали воина. Да и сам большевизм в первые годы советской власти практически идентифицировался с милитарной деспотией. Однако ставка не на воина, а на другой социально-исторический тип привела к тому, что многие начинания просто не реализовывались. Они опирались только на социальную и политическую активность своего сословия, исторической ролью которого является не воевать, а производить. Любой производитель выберет обратный постулат - "где лучше, там работоспособней". Стало быть, "где лучше..."


 
« Пред.   След. »